Ограниченные возможности

Source: Global Affairs

Решение Дональда Трампа вывести Америку из всеобъемлющего соглашения по иранской ядерной программе (СВПД), заключенного в 2015 году Ираном и «шестеркой» международных переговорщиков (США, Великобритания, Германия, Франция, Россия и Китай), серьезно взволновало мировое сообщество. В Европе, Москве и Пекине опасаются, что введение Вашингтоном против Исламской Республики новых односторонних санкций, обладающих экстерриториальным характером, может не только затруднить ведение бизнеса с Тегераном, но и спровоцировать иранскую элиту выйти из СВПД.?Если это действительно произойдет, то нет никаких гарантий, что вместо СВПД удастся заключить новое соглашение и вернуть иранскую ядерную программу под международный контроль.
В настоящий момент судьба «сделки века», как в свое время окрестили СВПД журналисты, зависит от готовности оставшихся пятерых членов «шестерки» противодействовать ограничительным мерам США. В самом Тегеране четко дали понять, что собираются до последнего оставаться участниками соглашения, но при условии, что России, Китаю и прежде всего европейским странам удастся нейтрализовать негативное влияние американских санкций на экономику Ирана. В некотором смысле такая постановка вопроса ставит точки в многолетнем споре политиков и экспертов по поводу эффективности ограничений, наложенных международным сообществом на Исламскую Республику в 2010–2012 годах. В Тегеране, несмотря на бравурные заявления, считают указанные санкции очень эффективными и не хотят их возвращения.
Откуда взялись санкции
Напомним, что Исламская Республика Иран (ИРИ) живет в условиях санкционного давления практически с момента своего возникновения в 1979-м. Степень этого давления в разные периоды была различной, но санкции с Ирана полностью не снимались никогда. Даже после заключения «сделки века» Америка сохранила в силе целый ряд мер, введение которых не было напрямую связано с ядерной программой Тегерана.
Главной причиной формирования системы санкций в отношении Ирана обычно называют его ядерные исследования, вызвавшие серьезные опасения у международного сообщества. В соответствии с этой точкой зрения поводом для принятия мер против ИРИ стали впервые прозвучавшие осенью 2002-го утверждения: дескать, под видом создания инфраструктуры полного ядерного топливного цикла Тегеран на самом деле разрабатывает оружие. На эти обвинения Иран ответил выходом из режима моратория на ядерную конверсию (август 2005-го) и обогащение (январь 2006-го), отказом от исполнения Дополнительного протокола к Соглашению о гарантиях с МАГАТЭ (февраль 2006-го), а также вводом в строй в августе того же года предприятия по выработке «тяжелой воды» в Араке. В этой связи 23 декабря 2006 года Совет Безопасности ООН принял первую (№ 1737), а 24 марта 2007-го – вторую санкционную резолюцию (№ 1747) по Ирану. Предполагалось, что эти и последующие резолюции Совбеза должны ликвидировать возникшую в регионе серьезную угрозу Договору о нераспространении ядерного оружия (ДНЯО).
Однако угроза нарушения ДНЯО была первой, но не единственной и даже не самой важной причиной формирования системы антииранских санкций. Точнее понять суть ситуации можно, если учесть, что санкционный режим в отношении ИРИ начал складываться не в 2003–2006 годах из-за ее ядерной программы, а тогда же, когда возник продолжающийся по сей день конфликт Тегерана и Соединенных Штатов. Превращение Ирана (вопреки всем изначальным планам США по «приручению» исламского режима) из стратегического регионального экономического и политического партнера Америки в ее оппонента, угрожающего другому союзнику Вашингтона – Израилю, не могло остаться безнаказанным. Поэтому первые ограничительные меры против ИРИ были введены еще в 1979 году.
Шум, поднявшийся в 2002-м вокруг иранской ядерной программы, пришелся американцам как нельзя кстати. Теперь они могли не только аргументированно обосновывать, почему Тегеран надо жестко сдерживать, но и через международные институты склонять к этому своих не всегда сговорчивых партнеров (а иногда и оппонентов). Кроме того, гипотетическая перспектива появления у Ирана ядерного оружия заставила некоторые европейские и ближневосточные страны иначе посмотреть на это государство и почувствовать угрозу собственным интересам.
Справедливости ради надо сказать, что Иран сам копал себе яму. Последовательный отказ от конструктивного диалога с международным сообществом и наращивание неподконтрольного МАГАТЭ потенциала по производству ядерных материалов подталкивали внешних игроков в созданный США антииранский лагерь.
В итоге Совбез ООН принял резолюцию № 1929, ставшую «дорожной картой» для введения в 2010–2012 годах наиболее чувствительных санкций в отношении ИРИ. В результате реализованных на ее основании США, ЕС и их союзниками мер Иран оказался отрезан от международной финансовой системы (в том числе системы SWIFT). Также он был лишен доступа к иностранным инвестициям и технологиям, необходимым для развития ключевых отраслей экономики (в первую очередь нефтяной и нефтехимической), возможности импорта бензина, использования международных страховых и транспортных услуг при перевозке нефти. Покупка у Тегерана нефти подпала под эмбарго.
Жизнь на грани
На все это Иран ответил рядом встречных мер. Некоторые из них весьма позитивно сказались на развитии республики. Но все же они гарантировали ИРИ не жизнь, а выживание. Ситуация после введения санкций 2010–2012 годов для страны сложилась тяжелая. Наложенные на Иран ограничения больно ударили по его экономике. Объемы добычи и экспорта иранской нефти после 1 января 2012-го (с момента принятия ЕС решения о введении нефтяного эмбарго с июля того же года) сократились более чем на 50% (добыча с 3,8 млн до 2,3– 2,7 млн баррелей в сутки, экспорт с 2,4 млн до 0,9–1,3 млн баррелей в сутки). Объемы закупок сократили даже азиатские импортеры иранской нефти – Китай, Южная Корея, Япония и Индия.
Принятые США, ЕС и их партнерами меры вызвали серьезную нехватку иностранной валюты в стране, обвалили курс иранского риала, а также создали проблемы с ввозом потребительских товаров. Уже в июне 2012-го в Иране остро ощущался дефицит бюджетных средств, необходимых для финансирования начатого строительства крупных промышленных проектов. Объем инвестиций в развитие нефтедобывающей отрасли начал неуклонно падать. В 2012 м он составлял $21 млрд. В 2013–2014 годах этот показатель сократился до $17 млрд. В 2015–2016 годах, по оценкам представителей министерства нефти, инвестиции могли прекратиться уже полностью. Под вопросом оказалась реализация целого ряда проектов, включая разработку нефтяных полей Йаран, Северный и Южный Азадеган, а также инфраструктуры, соединяющей их с экспортными терминалами на побережье Персидского залива. На ввод в эксплуатацию этих месторождений очень рассчитывало иранское руководство, т. к. это позволило бы увеличить объемы нефтедобычи на 600–750 тыс. баррелей в сутки.
К концу июля 2012-го правительство ИРИ и руководство Центрального банка фактически признали, что не могут более финансировать низкий официальный курс риала по отношению к доллару США и должны принимать во внимание колебания иранской валюты на черном рынке. В результате в стране де-факто сложилась двойная обменная система: помимо официального курса (по которому частные лица практически не могли приобрести валюту) существовал и уличный курс, устанавливаемый частными менялами. Вслед за этим, в 2012–2013 годах, стоимость риала покатилась вниз. Так, если к началу февраля 2012-го на свободном рынке за один доллар США давали до 18 000 иранских риалов, то к концу ноября его стоимость составила уже 24 570 иранских риалов, а к 2015 году – 34 500. Снижение стоимости национальной валюты ИРИ происходило скачкообразно, что было существенным стрессом для экономики страны. Наиболее резкое падение произошло в конце сентября – начале октября 2012-го, и это чуть было не дестабилизировало политическую ситуацию.
Изначальная попытка иранского руководства компенсировать нехватку инвалютных поступлений за счет наращивания риаловой денежной массы (иными словами, путем запуска «денежного печатного станка») привела к тому, что с лета 2012-го страну захлестнула инфляция. К 2014 му темпы ее роста составляли более 40% в год. Только значительными усилиями кабинета министров президента Хасана Роухани (избран на этот пост в июне 2013-го) властям удалось снизить уровень инфляции до 15% в 2015 году.
Обесценение национальной валюты и проблемы с импортом товаров народного потребления подстегнули рост потребительских цен, в ряде случаев вызвали кризис на рынке. Так, в конце июля 2012-го ажиотаж, возникший вокруг куриного мяса, привел к резкому скачку стоимости указанной продукции и ее исчезновению с прилавков. Сбить цены можно было бы, закупив курятину за рубежом. Но без государственного вмешательства импортеры продовольствия не смогли получить должного объема инвалюты по льготной цене и вовремя пройти жесткие процедуры таможенной очистки. Даже оперативное вмешательство государства не сразу дало нужный эффект.
16 февраля 2015 года, выступая перед депутатами меджлиса (парламента), министр нефти Бижан Намдар-Зангане констатировал: в 2014 году Ирану удалось получить лишь $49 млрд от экспорта нефти, что было значительно меньше доходов даже 2013 года ($64 млрд). Ситуация усугублялась тем, что в конце 2014-го цены на нефть упали. На этом фоне социальные показатели также были малообнадеживающими. По разным данным, за чертой бедности в Иране жили от 14 млн до 25 млн человек (не менее 35% населения, а по максимальным оценкам – и все 60%). Достаточно сильным было социальное расслоение: доходы богатейшей части граждан в 15,5 раза превосходили доходы беднейшей части. Уровень безработицы достигал 11% (по неофициальным данным – 19%). Причем этот показатель, несмотря на все заявления правительства, продолжал расти.
СВПД и его значение для Ирана
В таких условиях снятие санкций стало приоритетной задачей внешней политики Тегерана. Пойдя на конструктивный диалог с международным сообществом, страна смогла облегчить лежащее на ее плечах бремя и запустить процесс ослабления санкционного давления. В первую очередь СВПД отменял существовавшие ограничения на торговлю нефтью, что позволило увеличить приток средств в казну. Одновременно начался постепенный процесс реинтеграции Ирана в мировую экономику. Иностранные инвесторы стали прощупывать возможные варианты возвращения в ИРИ.?Восстанавливались межбанковские связи. Вместе с тем руководству страны в период 2015–2018 гг. удалось стабилизировать ситуацию в экономике, хотя и не гарантировать устойчивость процесса ее возрождения.
Причин для этого было много, но одной из главных оставались санкции – как те, что США отказались снять, так и последствия от действия уже снятых. За годы существования санкционного режима Иран практически растратил свои финансовые резервы, которые мог бы пустить на стимулирование экономики. Средств, размороженных на счетах иностранных банков по результатам соглашения между «шестеркой» переговорщиков и Тегераном, для насыщения финансового голода оказалось недостаточно, а зарубежные инвесторы продолжали смотреть на Исламскую Республику с опаской. Поскольку американцы сохранили часть своих экстерриториальных санкций (ссылаясь, например, на имеющиеся в Иране проблемы с правами человека, отмывание через его банковскую систему денег, а также поддержку иранцами групп, считающихся в США террористическими организациями), иностранцы воздерживались от вложения средств в экономику страны. Сохранялись проблемы с проведением международных финансовых операций. Высокие политические риски и административные издержки также отталкивали иностранных инвесторов.
Важно было и то, что, находясь под санкциями, Иран оказался лишен возможности обновлять основные фонды производства, которые к 2015-му устарели или серьезно износились. В ряде отраслей (например, сталелитейной) требовалась практически полная их замена. Но денег на это в казне не было.
В результате по итогам 2017-го социально-экономическая ситуация в Иране складывалась непросто. Хотя второй год кряду страна демонстрировала положительные темпы роста ВВП, жизнь простых граждан заметно лучше от этого не становилась. Сократившаяся в 2016 м безработица в следующем году вновь начала расти, достигнув, только по официальным данным, 12,5%. Продолжалось постепенное обесценение иранского риала, снижалась покупательная способность населения, росли цены на потребительские товары (достаточно высокими были темпы роста цен на продукты питания – до 20% в год). Сохранялся значительный разрыв между доходами богатых и бедных, в то время как к малоимущим стратам относилось от 40 до 60% иранцев. Особо незащищенной была иранская молодежь, уровень безработицы среди которой, по разным оценкам, варьируется от 20 до 40%.
Конечно, в сложившейся ситуации были виноваты не только санкции. К началу этого года существовавшая в Иране система экономического управления сама по себе стала все чаще давать сбои. Это было обусловлено такими структурными проблемами, как неограниченное вмешательство государства в дела бизнеса; непропорционально большая доля госсектора в экономике; низкая эффективность производства, связанная с высоким уровнем государственного протекционизма, создавшего «тепличные» условия для основных отраслей национального хозяйства; высокая зависимость бюджета от поступлений «нефтедолларов»; неоправданно раздутые социальные программы, на которые расходуется до 60 (по другим данным, 80) млрд долларов в год; высокий уровень коррупции и значительные административные издержки; элементы т. н. «исламской экономики», негативно влиявшие на развитие банковского сектора. Однако пытаться реформировать эту систему Ирану все же легче в условиях ослабленного санкционного давления. В результате правящая элита в большинстве своем демонстрирует серьезное намерение СВПД сохранить. В противном случае ИРИ не ждет ничего хорошего.
В случае разрыва СВПД
Для Тегерана упразднение СВПД будет означать постепенное возрождение санкций, медленный экономический рост, стагнацию и сохранение тяжелой социальной ситуации. На этом фоне, как обычно, очки начнут набирать консерваторы. Сегодня в Тегеране уже часто говорят, что после Роухани пост президента займет более жесткий руководитель, который наведет порядок в стране и станет иначе разговаривать с Западом. Если СВПД прекратит свое существование, то вину за это возложат на нынешнего президента и описанный выше сценарий, скорее всего, станет явью. Между тем с каждым годом все актуальнее становится вопрос «Кто станет следующим верховным лидером?» Кандидатура преемника аятоллы Али Хаменеи во многом будет зависеть от того, каким будет общий политический фон в Иране.
Более того, как отмечалось ранее, экономическая ситуация в Исламской Республике остается тяжелой. В конце декабря – начале января по стране прокатилась волна протестов. Многие считают, что эти волнения были лишь верхушкой айсберга. Критика в отношении режима потихонечку растет. Протестное движение в стране удалось подавить, но напряженность сохраняется. В таких условиях отмена СВПД и постепенное введение новых санкций против Тегерана может болезненно ударить по социально-экономической ситуации и как следствие дестабилизировать ситуацию политическую.
Профиль

MIL OSI

Может ли Москва посредничать между Израилем и Ираном в Сирии?

Source: Global Affairs

Сегодня, когда напряженность в отношениях между Ираном и Израилем вышла на новый уровень, Россия оказывается в щекотливом положении, пытаясь балансировать между двумя странами, которые дружат с Москвой, но являются смертельными врагами друг для друга. С одной стороны, это может дать России шанс быть посредником между Ираном и Израилем. С другой, перспективы такого исхода представляются призрачными: пока двух противников не пугает перспектива прямого вооруженного столкновения, а Москва не в состоянии предложить долговременную помощь, которая могла бы стимулировать продолжительный мир. Складывается впечатление, что Иран и Израиль могут быть обречены на военную конфронтацию, которая либо выявит победителя, либо стороны согласятся на урегулирования конфликта третьей стороной.
Недавнее обострение конфликта между Израилем и Ираном, а также его союзником Хезболлой можно считать одной из четырех войн, параллельно ведущихся в Сирии. Три другие: 1) война между Асадом и его внутренними арабскими противниками; 2) война между сирийскими курдами и Турцией; и 3) война с Исламским государством или ИГИЛ. По большому счету режим Асада победил в своей войне, благодаря помощи России, Ирана и Хезболлы. Война с ИГИЛ также была выиграна (по крайней мере, на сегодня), благодаря США, их курдским союзникам в Сирии и другим силам. Война между Турцией и сирийскими курдами продолжается, хотя эскалации, которую многие опасались в начале этого года, все же не произошло. Однако горячий конфликт между Израилем и Ираном/Хезболлой может еще больше раскалиться.
Одна из причин эскалации между Израилем и Ираном состоит в том, что войны с противниками Асада и ИГИЛ фактически завершились. Израиль давно опасался, что, если Иран и его союзники возьмут верх в Сирии, Тегеран захочет нанести удар по Израилю через Хезболлу или даже напрямую. До тех пор, пока Иран и его союзники были поглощены защитой Асада, Израиль ограничивался эпизодическими ударами по Хезболле, с которой воевал в прошлом. Суннитская джихадистская группировка ИГИЛ, хотя и разделяет антизападные позиции Ирана, является антишиитской организацией, поэтому с Тегераном не дружит. Теперь, когда эти «отвлекающие факторы» устранены, Израиль и Иран обратили внимание друг на друга, вплоть до прямого столкновения между войсками двух стран.
Это ставит Россию в трудное положение, поскольку у Москвы хорошие отношения как с Ираном, так и с Израилем, которые она желает сохранить. Хорошо известно, что Россия активно сотрудничает с Ираном и его союзниками, защищая режим Асада. С начала интервенции в Сирии в сентябре 2015 г. Россия сосредоточилась на войне в воздухе, вести которую Иран и Хезболла не имеют возможности, тогда как последние сосредоточились на наземной войне, в которую Москва не хочет втягиваться. Россия и Иран сильно зависели друг от друга в Сирии.
В то же самое время Россия при президенте Владимире Путине развила прочные дружеские отношения с Израилем. Страны сотрудничают в сфере безопасности, экономики и культуры. Путин заинтересован в благополучии большой русскоговорящей общины Израиля; он два раза побывал с визитом в Израиле и часто принимал израильских лидеров, в том числе премьер-министра Биньямина Нетаньяху по самым разным поводам. Российско-израильское соглашение о недопущении вооруженных столкновений в Сирии сработало очень хорошо – стороны не вмешивались в действия друг друга в этой стране. Россия даже «не заметила» удары Израиля по отрядам Хезболлы в Сирии.
Эскалация израильско-иранского конфликта грозит осложнением отношений Москвы с обоими партнерами, а также повышает нежелательную для России вероятность большего вовлечения в сирийские дела администрации Трампа, решительно выступающей в поддержку Израиля и не приемлющей Иран и его действия. Подобное участие ВС США, если оно приведет к ослаблению Ирана и его союзников, может снова сделать режим Асада уязвимым, тем самым вынудив Россию опять предпринять недюжинные усилия, направленные на его поддержку. Москва не желает даже допускать и мысли о вероятности подобного сценария.
Россия могла бы избежать такого развития событий – для этого ей нужно выступить посредником между Ираном и Израилем. Россия представляется гораздо лучшим кандидатом на такую роль, нежели Америка, поскольку ирано-американские отношения резко испортились сразу после прихода к власти администрации Трампа, и особенно после того, как она объявила о выходе из иранской ядерной сделки, или Совместного всеобъемлющего плана действий (СВПД). В отличие от США, Россия может вести переговоры как с Израилем, так с Ираном. Россия находится сегодня в таком же положении, в каком Америка находилась в 1970-е гг., когда ей удалось добиться заключения мирного соглашения между Израилем и Египтом в Кэмп-Дэвиде, потому что у Вашингтона были одинаково хорошие отношения с обеими сторонами конфликта, чего тогда нельзя было сказать о Москве.
Однако есть два важных отличия сегодняшней ситуации от той, которая существовала 40 лет тому назад. Во-первых, к началу переговоров в Кэмп-Дэвиде Египет и Израиль уже пережили три войны между собой и не хотели начинать четвертую. Обе стороны были готовы заключить мир, но не могли договориться между собой. Во-вторых, США были готовы и способны оказать военную и экономическую помощь обеим сторонам для достижения и поддержания перемирия. В отличие от той ситуации, хотя напряженность в отношениях между Израилем и Ираном существует долгие годы, и Израиль ведет фактические боевые действия против Хезболлы, Израилю и Ирану еще только предстоит выяснить отношения в открытом военном противостоянии. Кроме того, с обеих сторон есть ключевые игроки, которые жаждут подобного боестолкновения, потому что считают, что их сторона может взять верх. Между тем, Россия не намерена бесконечно помогать Израилю и Ирану подобно тому, как Америка на протяжении нескольких десятилетий оказывала помощь Израилю и Египту, чтобы побудить их к миру.
Проблема, с которой сталкивается Москва – невозможность выполнять роль посредника в конфликте между противоборствующими сторонами, которые не желают его мирного разрешения, но предпочитают выяснить отношения на поле боя. И похоже, что Москва не способна навязать им свои посреднические услуги. Отказ Москвы от угрозы поставить в Сирию систему противовоздушной обороны S-300 после недавней встречи Путина с Нетаньяху показывает, что Москва, возможно, не будет оказывать на Израиль давление, чтобы отговорить его от войны с Ираном. Он также не желает оказывать серьезного давления на Иран, чтобы отговорить его от войны с Израилем, если это подорвет совместные усилия Москвы и Тегерана по поддержке Асада. Между тем, если конфликт между Ираном и Израилем будет разрастаться, администрация Трампа окажет безусловную поддержку Израилю. В случае эскалации конфликта между Израилем и Ираном Путину придется быстро решать, на чьей он стороне, и каковы его главные приоритеты.
Быть может, если бы США и Россия объединили усилия, они смогли бы убедить Израиль и Иран проявлять сдержанность. Но с учетом того, что Трамп и Нетаньяху фактически подначивают друг друга относительно того, кто проявит большую враждебность в отношении Ирана, Вашингтон в настоящее время не настроен на миротворческий лад. В действительности Израиль и Иран могут не согласиться на попытки какой-либо третьей стороны разрешить конфликт до тех пор, пока они не устанут от длительного военного противостояния, как это в прошлом случилось с Египтом и Израилем. Они должны понять, что ни одна из сторон не в состоянии одержать решительную победу, а издержки военного конфликта слишком высоки для обеих стран.    
Опубликовано по-английски на сайте Russia Matters

MIL OSI

Лекторий СВОП: “Мост через десятилетия: холодная война 1953 и 2018”

Source: Global Affairs

Давайте дружить

Подпишитесь на наши новости и анонсы

Добавить в блог

Лекторий СВОП: “Мост через десятилетия: холодная война 1953 и 2018”

Привет из далекого прошлого – весной 1953 года, с марта по май, в доме культуры московского автозавода имени Сталина (сегодня – культурный центр ЗИЛ) проводился цикл лекций «Внешняя политика СССР и современные международные отношения».
Читать далее >>

Скопируйте код себе в блог. Запись будет выглядеть так:

Лекторий СВОП: “Мост через десятилетия: холодная война 1953 и 2018”

Привет из далекого прошлого – весной 1953 года, с марта по май, в доме культуры московского автозавода имени Сталина (сегодня – культурный центр ЗИЛ) проводился цикл лекций «Внешняя политика СССР и современные международные отношения».
Читать далее >>

Привет из далекого прошлого – весной 1953 года, с марта по май, в доме культуры московского автозавода имени Сталина (сегодня – культурный центр ЗИЛ) проводился цикл лекций «Внешняя политика СССР и современные международные отношения».
Время было переломное. Только что умер Сталин, в Советском Союзе намечались перемены. По всему миру разгоралась холодная война, которая кое-где (Корея, например) переходила в горячую, начинался процесс окончательного распада колониальных империй. Эхо тех событий звучит и по сей день – многое из того, что происходит сейчас, уходит корнями в ту эпоху.
65 лет спустя Совет по внешней и оборонной политике в рамках своего ежемесячного лектория решил вспомнить традицию, а заодно поговорить о том, как изменился мир за эти десятилетия. И как он будет меняться дальше.
О прошлом и будущем с председателем СВОП Федором Лукьяновым будут беседовать живые легенды отечественной науки о международных отношениях – профессор МГУ и НИУ ВШЭ Аполлон Давидсон и главный научный сотрудник Института Дальнего Востока РАН Юрий Галенович.

Дата и время начала: 29 мая (вторник) 19.30
Место встречи: Культурный центр ЗИЛ, ул. Восточная, д. 4, корп. 1, 3 этаж, Лекторий

Регистрация: https://svop.timepad.ru/event/726402/

MIL OSI

Почему Трамп может спокойно игнорировать Европу

Source: Global Affairs

Европа отреагировала быстро и яростно на решение президента США Дональда Трампа выйти из иранской ядерной сделки, о котором он объявил на прошлой неделе. Проблема не просто в том, что администрация Трампа торпедировала одно из знаковых достижений европейской внешней политики. Присущее Трампу непостоянство, непредсказуемость и, самое главное, отсутствие приверженности трансатлантической солидарности означают, что от США можно ожидать все, что угодно. Праведное негодование преобладает в сегодняшней риторике, и мы слышим отовсюду предсказания о скорой кончине трансатлантического альянса. Но стенания и негодование – это не стратегия действий. Реальный вопрос не в том, разозлились европейцы не на шутку или нет. Предпримут ли они хоть что-то в ответ на действия Трампа? Вот что действительно важно. И, похоже, ответ на этот вопрос отрицательный.
Очередная мобилизация
Выход США из иранской сделки, конечно, ощущается как критический момент в трансатлантических отношениях. Для европейцев Совместный всеобъемлющий план действий (СВПД), как официально называют это соглашение, стал редким случаем, когда согласованные усилия европейцев решительно повлияли на решение Вашингтона по критически важному вопросу международной безопасности. Таким образом, выход Трампа из договоренности – не просто угроза региональной стабильности и нераспространению ядерного оружия, но также и отвержение понятия, что Европа может влиять на США по трудным проблемам в сфере безопасности.
Европа единым фронтом осудила решение Трампа. Франция, Германия и Великобритания выступили с совместным заявлением, выразив «сожаление и озабоченность», а также подтвердив свое намерение и дальше выполнять условия соглашения. Их примеру быстро последовал Европейский союз, высказавший разочарование, и до сих пор ни одна европейская страна не заявила о поддержке решения Вашингтона.
СМИ отреагировали более драматично. В последнем номере немецкого журнала «Шпигель» была опубликована карикатура с изображением вульгарного жеста средним пальцем левой руки, на котором красуется татуировка с изображением Трампа. В статье, опубликованной в этом же номере, отмечалось, что «нынешние отношения Европы с США дружбой не назовешь», а также содержался призыв объединиться в «сопротивлении Америке».
Гнев и разочарование вполне реальны, но это не что-то новое. Начиная с Суэцкого вторжения 1956 г., отношения США и Европы один или два раза за десятилетие переживали «кризис». На самом деле в 2015 г. – безмятежную пору для администрации Трампа, «Шпигель» примерно в таких же выражениях выражал возмущение, когда открылось, что американское Агентство по национальной безопасности подслушивало телефонные разговоры Ангелы Меркель. «Дружбы между Америкой и Германией больше нет, – писали тогда немецкие журналисты. – Канцлер должна начать движение сопротивления Вашингтону. Германии следует освободиться от этого пакта». Немецкие официальные лица сигнализировали в кулуарах разных семинаров, что альянс уже никогда не будет прежним. Однако через несколько месяцев все вернулось на круги своя.
Официальные лица США уже столько раз слышали эти «причитания», что выработали скептическое отношение к европейскому «сопротивлению». Их точка зрения сводится к тому, что европейцы много всего говорят, но никогда не предпринимают никаких ответных шагов, поэтому Вашингтону не стоит обращать особого внимания на их возмущение. Даже во время кризиса 2003 г. вокруг Ирака – вроде бы один из наиболее ярких эпизодов европейского сопротивления – 14 стран-членов ЕС активно поддерживали Соединенные Штаты, включая Италию, Испанию и Великобританию.
Конечно, разочарования накапливаются и, в конечном итоге, это будет иметь значение. Но, прежде чем заявлять с уверенностью, что теперь «все будет иначе», стоит вспомнить, почему альянс так долго не разваливается, несмотря на разочаровывающе неравные условия сделки.   
Им это больше нужно
Простой ответ состоит в том, что европейцам альянс нужен больше, чем американцам. Для Европы трансатлантический альянс – якорь стабильности в быстро меняющемся мире и фундамент, на котором она строит европейскую безопасность и интеграцию. Ценности и интересы у двух сторон гораздо более сходны, чем с авторитарными режимами, такими как Россия и Китай, и это также укрепляют союз. Соединенные Штаты ценят трансатлантический альянс. Им нужна помощь в решении международных вопросов безопасности, таких как Афганистан и Сирия, и политикам США, конечно же, приятно провозглашать свою страну лидером мирового сообщества. Однако реальность заключается в том, что Соединенные Штаты не нуждаются в альянсе с Европой для обеспечения собственной безопасности. Как Трамп много раз намекал, США могут просто выйти из отношений с Евросоюзом.
Теоретически европейцы могли бы просто объединить активы и обеспечить собственную безопасность. В совокупности европейские страны имеют такой же экономический вес и военную мощь, как и Соединенные Штаты, и их сила значительно превосходит военную мощь потенциальных соперников, включая Россию. Однако на практике европейские страны по-прежнему предпочитают полагаться на США в плане обеспечения безопасности, нежели друг на друга.  
В конце концов, Соединенные Штаты – удаленная держава, интересующаяся внутренней политикой Европы до поры до времени. Напротив, страны ЕС глубоко вовлечены во внутренние дела друг друга, поскольку ведут многочисленные внутренние диспуты, охватывающие широкий круг проблем – от управления общей валютой до выработки оптимальной политики в сфере иммиграции. Они с надеждой смотрят на отношения с США, которые могут не просто обеспечить их безопасность от внешних угроз, таких как Россия или терроризм, но также быть их потенциальным союзником во внутренних диспутах с другими государствами ЕС. Опросы Европейского Совета по поводу внешних связей показывают, что, как минимум, 11 европейских правительств считают, что имеют «особые отношения» с США, и это дает им преимущества, которые они не могут получить от европейских партнеров.
Например, политики Греции ищут в Вашингтоне защиту не от России или терроризма, а от жесткой экономической политики Германии. В Польше недоверие местного правительства к Евросоюзу и другим странам Европы, особенно Германии, ощущается довольно явственно, хотя Варшава по-прежнему надеется на экономическую помощь со стороны ЕС. Польское правительство также не хочет наращивать свою зависимость, полагаясь на партнеров по ЕС в вопросе защиты от России. Отношения поляков с США – отчасти проявление стратегии диверсификации.
Короче, если европейцы объединят усилия, они вполне могут сами позаботиться о своей безопасности перед лицом внешних угроз. Проблема в том, что им также нужна политическая защита друг от друга, а ее могут предоставить только Соединенные Штаты.
Эта асимметричная зависимость является средоточием и главным стержнем альянса и означает, что до последнего времени европейцам приходилось мириться с администрацией Трампа и ее действиями. Да, европейские лидеры нередко осыпают Трампа градом упреков из-за его непредсказуемости и нелиберальных действий. Почти год тому назад Меркель сказала во время избирательной кампании, что Европа больше не может полагаться на Соединенные Штаты, и что «пора уже брать нашу судьбу в свои руки». Президент Франции Эммануэль Макрон недавно призвал Трампа к ответу, выступая перед Конгрессом США, из-за его отказа вместе бороться с изменением климата. Но, если не считать принципиальной позиции по чувствительным для Европы вопросам, европейцы делают слишком мало для того, чтобы реально противодействовать Трампу.
Первоначально Европа планировала сделать ставку на так называемую теорию «взрослых людей в помещении», то есть, надеялась на то, что генералы и видные фигуры республиканского истеблишмента, окружавшие Трампа в первый год его пребывания на президентском посту, смогут притупить и подавить его худшие инстинкты. Согласно этой логике, Трамп может писать сколько угодно нелепых заметок в Твиттере, но политика США в отношении Европы останется такой же, как и всегда, и европейцам нужно лишь осуждать явные бесчинства и эпатаж. Официальные лица Соединенных Штатов во время визитов в Европу поощряли подобную точку зрения, советуя европейским коллегам не обращать внимания на президента США и его твиты, а смотреть на проводимую политику. Они обращали их внимание на то, что по таким вопросам как Россия и НАТО политика США остается традиционной, хотя Трамп периодически оспаривает ортодоксальную точку зрения в социальных СМИ.
Но вот 8 мая 2018 г. Дональд Трамп заявляет о намерении выйти из ядерной сделки с Ираном. В этот момент большинство «взрослых», похоже, вышли из помещения, и Трамп начал все больше прибирать к рукам внешнюю политику. Франция, Германия и Великобритания начали политику активного наступления и лоббирования своих интересов, делая ставку на личное обаяние, чтобы удержать Трампа от выхода из СВПД. Они предлагали всевозможные уступки Трампу, лишь бы он не выходил из СВПД, включая его потенциальную встречу с королевой Елизаветой Второй. Но в глазах Трампа вся эта лесть сигнализировала лишь о слабости европейских партнеров, и он проигнорировал мольбы своих европейских визави.
И все же у европейцев есть варианты сохранения иранской сделки перед лицом противодействия со стороны США. Как предложил министр финансов Франции Брюно ле Мэр, ЕС мог бы принять блокирующий закон для защиты европейских компаний от вторичных американских санкций и даже компенсировать их возможные убытки или штрафы. Он мог бы создать чисто европейскую финансовую компанию для надзора за сделками с Ираном в евро, чтобы исключить из них финансовую систему и доллар США. И создать европейское агентство, способное контролировать деятельность иностранных компаний, как это делает Минфин Соединенных Штатов, чтобы принимать ответные меры против американских компаний.
Новая сделка
Однако маловероятно, что Европа прибегнет к таким жестким мерам. Европейским компаниям и особенно банкам на самом деле не нужна защита. Они не доверяют европейским правительствам и не хотят рисковать, конфликтуя с властями США из-за относительного небольшого рынка, такого как Иран. Более того, когда пройдет негодование по поводу грубого нарушения соглашения, трудно представить себе, что Европа сохранит консенсус по этому вопросу перед лицом дружного противодействия со стороны Вашингтона. Наиболее очевидными «перебежчиками» могут быть Польша, с учетом ее сильного упования на американские гарантии безопасности, и Великобритания, которая по собственной воле оказалась в изоляции после Брекзита. Но есть и многие другие – большинству стран ЕС все еще нужны гарантии Соединенных Штатов в сфере безопасности.
Однако, в более долгосрочной перспективе трансатлантическому альянсу нужна сбалансированная и компромиссная точка опоры, если стороны желают его процветания, и чтобы он в полной мере удовлетворял их потребностям. В противном случае разочарование европейцев по поводу равнодушия США рано или поздно подточит партнерство изнутри.    
Несмотря на постоянные призывы к увеличению оборонных бюджетов европейских стран по обе стороны Атлантики, рост расходов – малая часть этой новой сделки. Более существенным элементом является признание европейцами, что по таким вопросам как Иран интересы Европы расходятся с американскими, поэтому им необходимо сплотить ряды и добиваться более жесткой сделки с Вашингтоном. Это не значит, что нужно солидаризироваться с Россией или Китаем для противодействия США, но нужно рассматривать альянс через ту же геополитическую призму, которую использует и Вашингтон.
Однако на сегодняшний день почти ничто не предвещает подобного перелома. Пугающее непостоянство Трампа, его фанфаронство и угрозы выйти из альянса, а также его склонность к уничтожению неприкосновенных международных договоров сделали уже многое для сплочения европейцев. Но Трампу нужно сделать еще больше, прежде чем Европа найдет в себе политическую волю для решительного противодействия.
Опубликовано в электронной версии журнала Foreign Affairs.

MIL OSI

Европа без Америки?

Source: Global Affairs

В пятницу президент России Владимир Путин встретится с канцлером Германии Ангелой Меркель – первой из западных лидеров после инаугурации и начала нового срока. Из крупных держав ЕС (Великобританию к таковым больше не относим) Германия является самым последовательным сторонником санкций против Москвы. Формальной причиной стал украинский кризис, но взаимная атмосфера сгущалась давно. И причина – не столько конкретные политико-экономические конфликты и разногласия (интересы двух стран по многим направлениям как раз совпадают), сколько мировоззренческие расхождения.
Политический класс Германии, самым ярким представителем которого является Меркель, убежден, что европейский порядок должен формироваться вокруг идеи европейской интеграции, как ее понимает ЕС. Несколько упрощая – отказ от военно-силовой и геостратегической составляющей внешней политики в пользу “мягкой” или “гражданской” силы на основе распространения правил Брюсселя.
Понятно, почему правофланговым такого взгляда на мир выступала именно Германия. Немцы относительно недавно так нахлебались великодержавной политики и заплатили такую цену за свои непомерные геополитические амбиции, что увидели в концепции ЕС спасение от собственного прошлого, риска его повторения. Европейская интеграция была и остается для Германии гарантией того, что “германский вопрос”, не раз ввергавший Европу в войны, никогда больше не возникнет. Иными словами, европейская интеграция (а Германия с 1960-х годов была самой сильной экономикой ЕЭС/ЕС) позволяла стране развиваться и расти, избегая традиционных обвинений в доминировании. Потребность в европейском коконе тем более возросла после объединения Германии, когда многие европейские соседи обеспокоились перспективой повторения рокового цикла германской истории.
Ситуация крепнущего Европейского союза, в котором Германия де-факто играет ведущую роль, но не обязана это декларировать, была для немцев не просто комфортна, но, по существу, безальтернативна. И кризисные явления в европейской интеграции, ставшие заметными примерно десять лет назад, в Германии восприняли как экзистенциальную угрозу. Проблемы внутреннего устройства, например валютно-долговые, с тем или иным успехом разрешались в рамках внутреннего же распорядка ЕС. Поворотным стало столкновение с внешним миром, который, как выяснилось, шел после “холодной войны” не туда, куда ожидал Европейский союз. И контакт мира большого с “постисторическим” мирком ЕС стал для последнего потрясением, а для Германии – шоком. Три события последних пяти лет – украинский кризис, миграционный приток и разворот Америки при Трампе – заставили усомниться, реальна ли реальность, в которой хочет жить Европейский союз (вспоминая высказывание Меркель 2014 года о том, что Путин живет в другой реальности, как тогда считала канцлер – на самом деле несуществующей).
В 2014 году европейская нормативно-экономическая экспансия – “мягкая”, но очень напористая – натолкнулась на жесткий геополитический ответ России. В 2016-м ЕС захлестнула волна переселенцев из прежней колониальной периферии, которая пошатнула баланс внутри Союза. А отказ Дональда Трампа считать союзнические отношения данностью по умолчанию и переход Америки к методам откровенного давления, заставил Европу почувствовать свою неприкаянность в бесконечно опасном мире.
Судьба договоренности по ядерной программе Ирана оказалась поворотным пунктом. И дело не в Иране как таковом. Перед Европой стоит дилемма. Повозмущаться и проглотить американский диктат, окончательно отказавшись от претензий на “стратегическую автономию”, или отказаться принимать поставленные США условия, пойдя с Вашингтоном на политический конфликт и рискуя экономическими проблемами. Говорит Европа о недопустимости первого сценария, дескать, баста, не сдадимся. При этом вполголоса признает, что инструментов воздействия на Соединенные Штаты, кроме уговоров (которые пока совершенно бесполезны), у нее нет.
В “мире через силу”, который провозглашает Трамп, сила понимается в самом что ни на есть классическом виде, та самая, от которой Европа и особенно Германия так хотели отказаться. Показательно, что сейчас из всех европейских лидеров больше на виду Эмманюэль Макрон – все-таки Франция остается ядерной державой и обладает определенным силовым потенциалом. Германия же в растерянности.
В новом контексте отношения с Россией должны бы обрести новое содержание – самостоятельность ЕС от США во внешней политике по определению предусматривает более активное взаимодействие с Россией, Китаем, остальными крупными незападными государствами. Однако Берлин не готов на серьезную коррекцию курса. Во-первых, что бы ни говорили германские политики о недопустимости диктата Вашингтона, многие их поколения воспитаны в столь мощном трансатлантическом духе, что отказ от него просто не укладывается в их головах. Во-вторых, как сказано выше, Европейский союз, сохраняющий единство, крайне важен для Германии как условие ее политического существования, а в ЕС хватает стран, которые руководствуются исключительно идеей противостояния России. Так что менять боязно. Но и по-прежнему уже не получится.
Российская газета

MIL OSI

Концепция Си Цзиньпина

Source: Global Affairs

О председателе КНР Си Цзиньпине и о консолидации власти в его руках за последние пять лет написано немало. Но для международного сообщества не менее важен вопрос, как Си Цзиньпин видит мир и как это отразится на внешней политике Китая. Учитывая непрозрачность политической системы КНР, трудно дать совсем определенный ответ. Но некоторые схемы начинают проясняться.
Мировоззрение Си Цзиньпина строится на центральной роли Компартии Китая, контролирующей государственный аппарат, и на коммунистической идеологии, которая преобладает над политическим прагматизмом. Эта разновидность китайского национализма в сочетании с экономическими достижениями, политической ностальгией, национальными претензиями и новой культурой политической самоуверенности означает отступление от ортодоксального подхода Дэн Сяопина – «скрывайте свою силу, ждите благоприятного момента и никогда не берите на себя лидерство».
Новый подход можно представить в виде семи концентрических кругов интересов, начиная с центральной роли партии, затем следуют единство страны, значимость устойчивого экономического роста, мягкий контроль над 14 государствами, с которыми граничит Китай, проецирование морской мощи, использование экономической мощи как рычага воздействия, а также медленное реформирование отдельных аспектов послевоенного миропорядка в соответствии с интересами страны. Сможет ли Си Цзиньпин реализовать свою внешнеполитическую стратегию целиком или частично – вопрос остается открытым.
Партия и народ
Первый, основополагающий круг – Компартия Китая и ее стремление сохранить власть. На протяжении последних 40 лет на Западе господствует предположение, что Китай постепенно примет глобальный либеральный капиталистический проект. Однако эксперты, высказывающие его, не учитывают дебаты внутри партии, начавшиеся в конце 1990-х годов. По итогам этих дебатов в начале нынешнего столетия было принято решение, что никаких системных изменений не будет и Китай останется однопартийным государством. Обеспечить выживание партии обусловлено не только ее собственными интересами, в руководстве страны убеждены, что Китай не сможет стать глобальной державой без мощного партийного лидерства. Хотя внутрипартийные дебаты завершились за 10 лет до прихода Си Цзиньпина к власти, он завершил процесс превращения Китая в государство с капиталистическим обществом и партией в центре системы.
Си Цзиньпин открыто заявил о приоритетности власти, престижа и прерогатив партийного аппарата в сравнении с административной машиной государства. В предыдущие десятилетия роль партии сводилась преимущественно к идеологической функции. Теперь ситуация изменилась. Си Цзиньпин понял, что вытеснение партии как института из процесса принятия решений приведет к снижению ее влияния. Сегодня он активно противодействует этой тенденции.
При Си Цзиньпине руководство Китая все больше отдает предпочтение политической идеологии, а не прагматизму. Центральное руководство знает, что потребность в политической либерализации возникает практически везде, когда доходы населения преодолевают определенный порог. Их ответ на этот запрос – подтверждение марксистско-ленинской идеологии и широкая кампания, пропагандирующая единство КПК и народа. Си Цзиньпин уверен, что сможет победить Фрэнсиса Фукуяму, который считает западную либеральную демократию финальной формой государственного устройства. Поскольку эта задача подкрепляется новыми технологиями государственного контроля (включая укрепление социального доверия, систему распознавания лиц и огромный аппарат внутренней безопасности), многие китайцы убеждены, что Си Цзиньпин добьется успеха.
Второй концентрический круг с точки зрения интересов Си Цзиньпина и руководства Китая – национальное единство. В Пекине эта тема остается чрезвычайно значимой, как вопрос национальной безопасности с одной стороны и сохранение политической легитимности с другой.
С точки зрения Пекина, Тибет, Синьцзян, Внутренняя Монголия и Тайвань являются ключевыми интересами безопасности. Каждый представляет собой сочетание внутренних и внешних факторов безопасности. Тибет – ключевой фактор в стратегических отношениях Китая с Индией, которая предоставляет политическое убежище далай-ламе более полувека. Синьцзян – проблема враждебного исламского мира и внутреннего исламского сепаратизма. Внутренняя Монголия, несмотря на урегулирование вопроса о границе с Россией много лет назад, остается источником стратегической напряженности в отношениях Москвы и Пекина. Так, Россию беспокоит китайский ревизионизм и возможный пересмотр границ 1989 года.
Тайвань, долгое время воспринимавшийся как эквивалент огромного американского авианосца в Тихом океане, считается главным препятствием на пути к более контролируемым и, следовательно, более безопасным морским границам, а также к воссоединению нации. Отсюда нервозность Китая по поводу недавно принятого закона о путешествиях на Тайвань, который предусматривает возобновление официальных контактов на всех уровнях между администрацией США и их тайваньскими коллегами. Подобные проблемы будут оставаться ключевыми вызовами национальной безопасности Китая, помимо, разумеется, безопасности компартии.
Третий концентрический круг – экономика Китая и обеспечение ее устойчивости. С политической точки зрения, первая фаза экономических реформ в Китае характеризовалась развитием малого, семейного предпринимательства в легкой промышленности, трудоемкого экспортного производства с низкой заработной платой и государственными инвестициями в инфраструктуру, включая телекоммуникации, дороги, транспорт, порты и энергетику. В начале 2013 года Си Цзиньпин представил проект второй фазы экономических реформ. Определяющими особенностями программы стал акцент на внутреннее потребление как основной драйвер экономического роста, развитие частного сектора за счет уменьшения доли государственных предприятий и сокращение отставания от Запада в сфере новых технологий, включая биотехнологии, информационные технологии и искусственный интеллект. И все это в рамках новой программы экологически устойчивого развития, в первую очередь направленную на борьбу с загрязнением воздуха и изменениями климата.
Спустя 5 лет реального прогресса в сфере инвестиций, торговли, финансов, в реформировании госпредприятий и земельной реформе не видно, Китай откатывается назад по налоговой политике, конкуренции и реформе рынка труда. Пока непонятно, собирается ли Си Цзиньпин, консолидировав власть в своих руках, использовать политический капитал для проведения реформ в столь чувствительных областях, где действуют силы сопротивления и инерции. Есть и другие тревожные признаки. Роль партийных чиновников в частных фирмах увеличивается, ведутся открытые дебаты о приобретении государством доли в наиболее успешных частных компаниях. На фоне антикоррупционной кампании и борьбы с другими нарушениями мы видим, что ряд известных частных компаний Китая испытывает политические трудности. Недавно Пекин прибрал к рукам страховой конгломерат Anbang, получив временный контроль над активами компании, после того как ее председатель был арестован и предан суду. Следует также отметить отсутствие реально независимых судов по торговым делам и механизмов арбитража.
Однако Пекину удалось добиться значительного прогресса в сфере инноваций, где государственные инвестиции в исследования и разработки начали давать результаты, и в реализации экологической реформы, включая существенное сокращение показателей загрязнения воздуха в крупных городах за последние 2 года. Это действительно важное достижение, поскольку трагедией быстрого развития Китая в последние 35 лет стало разрушение окружающей среды. Экология – это не внутренняя проблема Китая. Объем выбросов парниковых газов может повлиять на глобальную климатическую безопасность и будущее планеты. В нынешнем и формирующемся мировоззрении Китая сильная экономика и чистая окружающая среда являются определяющими факторами политической легитимности партии.
Региональные интересы
Четвертый из системы расширяющихся концентрических кругов выходит за рамки внутренних вызовов и касается так называемой сферы влияния Китая. Речь идет о 14 соседях КНР. Исторически они представляли угрозу национальной безопасности Китая, что приводило к вторжениям. Посредством политической и экономической дипломатии Китай стремится поддерживать позитивные, комфортные и по возможности соответствующие его интересам отношения со всеми этими странами.
В то же время Китай формирует более широкую стратегию вовлеченности в дела региона. Мы видим, как Пекин использует политическую, экономическую и военную дипломатию на всем континенте – в Северо-Восточной, Центральной и Юго-Восточной Азии. Эта стратегия также находит отражение в участии Китая в таких блоках, как Шанхайская организация сотрудничества, и в амбициозных инфраструктурных проектах, прежде всего это инициатива «Один пояс – один путь».
Стратегический императив, определяющий действия Китая, понятен: консолидировать отношения с соседями. По сути это означает укрепление стратегических позиций Китая на всем евразийском континенте.
Пятый концентрический круг стратегических интересов Китая – морская периферия. Си Цзиньпин и центральное руководство страны считают ее чрезвычайно опасной средой. Пекин рассматривает свои территориальные претензии в Восточно-Китайском и Южно-Китайском морях как жизненно важные и постоянно называет их «ключевыми национальными интересами», ставя в один ряд с Тайванем. Китай также считает, что регион объединился против него: страна находится в кольце союзников США, включая Южную Корею, Японию, Тайвань, Филиппины и Австралию, не говоря уже об объектах Тихоокеанского командования США в регионе.
ВМС США и данные Reuters
Китайские дноуглубительные суда были зафиксированы вокруг рифа Юншудао (Fiery Cross) в районе спорного архипелага Спратли в Южно-Китайском море на снимках с разведывательного самолета P-8A Poseidon ВМС США в мае 2015 года.
Морская стратегия Китая направлена на то, чтобы расколоть американские альянсы, которые, по мнению Пекина, являются пережитком холодной войны. Одновременно Китай укрепляет потенциал флота и авиации, чтобы они были сопоставимы с сухопутными силами. При Си Цзиньпине произошли кардинальные изменения в структуре вооруженных сил КНР и военной доктрине. Возможности флота и ВВС теперь распространяются на спорные острова в Южно-Китайском море, Пекин также развивает свои ракетные силы наземного базирования, которые могут быть нацелены против Тайваня и кораблей ВМС США в западной части Тихого океана. Цель военно-политической стратегии Китая ясна: посеять сомнения по поводу способности Соединенных Штатов победить в вооруженном конфликте с Китаем в пределах первой цепи островов. Американцы также должны засомневаться в своей способности защитить Тайвань.
Более мягкие аспекты стратегии Китая в Восточной Азии и западной части Тихого океана предполагают экономическое вовлечение посредством торговли, инвестиции, потоков капитала и оказания помощи. По сути Китай уже стал более значимым экономическим партнером, чем США, практически для всех стран Восточной Азии.
Пекин и остальной мир
Последние два круга касаются представлений Китая о своем будущем месте на мировой арене. Шестой круг стратегических приоритетов Китая – отношения с развивающимся миром, которые имеют исторические корни, связанные с ролью председателя КНР Мао Цзэдуна и премьера Госсовета Чжоу Эньлая в Движении неприсоединения в период холодной войны. Сегодня речь прежде всего идет об Африке, но мы также наблюдаем активные контакты Китая с Бангладеш, Пакистаном и Шри-Ланкой.
В Африке Китай вкладывает средства в строительство инфраструктуры континента, а также занимается крупными торговыми и инвестиционными проектами в Латинской Америке и Азии. Каждый из проектов имеет собственные локальные противоречия. Однако характерной особенностью стратегии КНР является настойчивость и способность адаптироваться. Западные эксперты изучили множество китайских инвестиционных проектов в странах развивающегося мира. Некоторые оказались неудачными, как, например, в Замбии, где поведение китайских фирм вызвало политические разногласия и в итоге привело к смене правительства. Но другие проекты продемонстрировали реальный прогресс. В Эфиопии инвестиции китайских компаний открыли новые возможности для местных работников, что обеспечило рост заработной платы.
Следует также обратить внимание на количество положительных примеров в развивающихся экономиках. Если Китаю удается заручиться поддержкой своих интересов в ООН или в лабиринтах глобальной многосторонней системы, его способность добиваться политического и дипломатического взаимодействия становится беспрецедентной.
Седьмой концентрический круг касается будущего мирового порядка, основанного на правилах. Соединенные Штаты построили этот порядок после Второй мировой войны на двух опорах. Во-первых, набор преимущественно либеральных международных институтов, включая ООН, Бреттон-Вудскую систему, ГАТТ (позднее ВТО) и Всеобщую декларацию прав человека 1948 года. Вторая опора – возможность использовать американскую политическую, экономическую и военную мощь для защиты созданного миропорядка. С тех пор США стремились защищать данную систему посредством глобальной сети альянсов – НАТО в Европе, двусторонние договоры о стратегическом партнерстве со странами Восточной Азии. До сегодняшнего дня Соединенные Штаты оставались доминирующей супердержавой. Но сейчас Америка переживает период глобальных изменений и вызовов.
Глубинные основы либерального порядка сегодня тоже под угрозой извне и изнутри. В западных странах многие граждане разочаровались в демократической форме государственного устройства. А Китай в это время предлагает «авторитарный капитализм» как альтернативу американской модели. Китай вот-вот станет крупнейшей экономикой мира, сместив с верхней ступени пьедестала США, а в скором времени сможет бросить вызов региональному (но не глобальному) военному доминированию Америки. Китай также создает собственные многосторонние институты, в том числе Азиатский банк инфраструктурных инвестиций, и продолжает расширять свою стратегическую и экономическую деятельность в Европе и Азии. Сам Си Цзиньпин ясно дал понять, что в будущем роль Китая не будет сводиться к простому дублированию американского либерального порядка.
Китай неоднократно заявлял, что нынешний миропорядок был создан западными колониальными державами, которые оказались победителями во Второй мировой войне. Однако пока Пекин не говорит о конкретных изменениях, которые он хотел бы осуществить в международной системе. Китай хотел бы, чтобы будущий мировой порядок больше соответствовал его национальным интересам и ценностям. В частности, речь может идти об изменениях в сфере прав человека, которые закреплены тремя международными договорами и защищаются Советом по правам человека в Женеве в соответствии с принципами либеральной демократии.
Изменения также могут коснуться глобального экономического порядка, включая ВТО, особенно в случае торговой войны с США, если Вашингтон нарушит нормы ВТО, чтобы решить конфликт в свою пользу. Что касается будущего международного порядка в сфере безопасности, то мы переживаем период неопределенности, которая обусловлена внутриполитическими факторами в США и Китае. Захотят ли Соединенные Штаты остаться мировым полицейским? Захочет ли Китай взять на себя эту роль? Пока факты говорят о том, что Пекин в этом не заинтересован.
Будущее внешней политики Китая
Тенденции политики Китая при Си Цзиньпине становятся все более очевидными. В значительной степени они обусловлены тем, что Китай начал реализовывать свое давнее стремление добиться национального благосостояния и мирового влияния, вернувшись к временам династии Цин. Тогда национальные интересы Китая заключались в том, чтобы сохранить территориальную целостность и политический суверенитет, противодействуя иностранным вторжениям. Сегодня эта задача выполнена. Однако пока у Китая нет готовых исторических сценариев, показывающих, как использовать приобретенное богатство и влияние на международной арене. Концепция Си Цзиньпина немного проясняет возможные направления. Мы вступили в третий период внешнеполитической реальности Китая после 1949 года: после национально-политической революции Мао Цзэдуна и экономической модернизации Дэн Сяопина Си Цзиньпин формирует представление  о роли Китая в мире. Его Китай не склонен поддерживать статус-кво. Перед остальным миром стоит вопрос, как вовлечь в международные дела новый, уверенный в себе Китай.
Опубликовано в электронной издании журнала Foreign Affairs

MIL OSI

«Шумовой» эффект грузинской демократии

Source: Global Affairs

Тридцатилетний опыт работы по освещению митингов и демонстраций в центре Тбилиси – с осени 1988-го – в минувшие выходные пополнился чем-то совершенно необычным. Антураж вроде бы был привычным – проспект Руставели, волна эмоций митингующих на пятачке у здания парламента, заявления о том, что именно здесь и сейчас, вот на этом вот самом месте решается судьба страны, а правительство немедленно, безотлагательно и безусловно должно подать в отставку,  полицейские кордоны, спецназовцы и водометы. Естественно, поминали Москву: «Не хотим и не будем жить так угнетенно, как в России».
То есть на сцене уже висело ружье, оставалось только дожидаться, в каком из актов этой пьесы оно выстрелит? И сожалеть и грустить, что ничего не меняется? Что из-за очередных вышедших на проспект «единственно правильных» будут нанесены удары по выстраданной стабильности. По экономике?
Но вот с самого начала что-то было не так в привычной картине. Не укладывалось в стереотипы подачи информации потребителю за пределами страны, то есть не разбирающемуся досконально в деталях, во внутренней сути, в драматургии происходившего. Даже родному испанскому агентству EFE, привыкшему к самым разным головокружительным историям из Тбилиси, приходилось давать объяснений больше, чем обычно.
Это не оппозиция, не профсоюзы, не митинг против российской оккупации, не, не, не…
Это были «акция» и «контракция». Акция тех, кому не понравилось, что в пятничный вечер 12 мая полиция пришла с рейдом в ночные клубы, не предупредив, что будет искать наркотики. И «контракция» тех, кому не понравилась акция тех, кому не понравилось, что полиция дерзнула нарушить клубный стиль. Что говорят наблюдателям за Грузией названия организаторов «акции» – «Движение «Белый шум» и «контракции» – «Грузинское национальное единство» и «Грузинский марш»? Надеюсь, ничего.
Переключив самого себя с журналиста на обывателя, я сначала выкристаллизовал, что мне не нравится. В защитниках «клубного стиля» – экзальтация, рваный халат и домашние тапочки на центральном проспекте столицы страны, претендующей на изысканную европеизированность, а еще – танцы участников этой акции на святом для каждого гражданина Грузии мемориале в память о жертвах 9 апреля 1989 года. В «контракции», в защитниках «патриархального образа жизни», – все та же экзальтация, и – это уже в силу генетической памяти – формы приветствия и нашивки на рукавах.
А что понравилось? Полиция, которая неимоверными усилиями, но при этом полностью в рамках, а также по возможности корректно сдерживала от того, чтобы «контракционеры» не поубивали «акционеров», пролив кровь на проспекте, на котором 26 мая будет отмечаться столетие Первой независимой грузинской республики.
А вот дальнейшее развитие событий в очередной раз убедило меня в том, что учиться надо каждый день. В том, что тридцатилетний опыт работы на митингах, демонстрациях, вооруженных конфликтах и прочих милых обстоятельствах еще ничего не значит.
Пунктирно это было так. Премьер-министр выступил по ТВ жестко, но как-то и по-отечески, что ли, обратившись к участникам противостояния: мы вас услышали, принимаем к сведению, но побузить не удастся. Министр внутренних дел и мэр города сначала провели переговоры с «акционерами», потом с «контракционерами». В первом случае министр внутренних дел даже извиняется(!), если его подчиненные кого-то  обидели в клубах. И настаивает, чтобы извинились те, кто обидел в ответ полицейских. И уже на следующий день МВД и участники акции начинают обсуждать современную грузинскую наркополитику со всеми ее плюсами и минусами.
Я пока со всем своим молниеносно перевернутым верх тормашками опытом не знаю – хорошо или плохо все это. Я пока не знаю, эффективным ли будет этот формат – сам министр объясняет: спецоперация в ночных клубах была приведена из-за резкого роста фактов интоксикации наркотическими препаратами (пять смертей за последние несколько недель, кстати). Но ведь сейчас самое важное: ружье не выстрелило. Слава Богу. А может все это и есть индикатор того, что Грузия уже не постсоветская страна, а рождающаяся вот в таких присущих демократии муках пусть слабо, но европейская?
Одного такого индикатора мало. Грядет очередное 17 мая, очередной вызов – дни борьбы с гомофобией по традиции выливаются в Тбилиси в дни борьбы гомофобов с ЛГБТ-сообществом.  Все последние годы в этот день полиции тяжело уберегать элгэбэтэшников от тех, кто пытается их направить на единственно истинный половой путь.
Однако. При всем том, что вопросов очень много и их обязательно нужно задавать и на них требовать ответы, ясно одно. На заметку всем тем, кто спрашивает, что изменилось в Грузии после 2012 г. по сравнению с саакашвилевским периодом. Принципиально различие между отношением прежних властей и нынешних к собственным гражданам (как бы мы сами к этим гражданам не относились). Были в новейшей истории Грузии 7 ноября 2007 г. и 26 мая 2011-го.  Это очень серьезные раны, нанесенные грузинскому обществу, когда власти, ни на секунду не сомневаясь, в чем-то даже умышленно, применили очевидную непропорциональную силу по отношению к демонстрантам, залив центр города слезами и кровью. И были в новейшей истории Грузии минувшие выходные. Вот именно между трупами, разбросанными по проспекту Руставели, и тяжелейшим, но обязательным диалогом с недовольными пролегает граница этого небезразличного отношения к своему народу.

MIL OSI

На грани фола: как Китай работает в Иране

Source: Global Affairs

Китайского бизнесмена Шен Куань Ли не волновали санкции, когда он решил в 2010 г. инвестировать 200 миллионов долларов в сталелитейное предприятие в Иране. Оно начало производить металлические слитки и заготовки через несколько месяцев после снятия карательных санкций против Исламской республики в рамках международной ядерной договоренности с Тегераном в 2015 году.
Поскольку у г-на Ли нет предприятий на американской территории, его не беспокоило то, что Министерство финансов США может предпринять против него какие-то действия. Более того, Ли обошел финансовые ограничения на сделки с Ираном, профинансировав инвестиции через так называемый «частный трансфер» – денежный своп, основанный на доверии и позволяющий избежать стандартных банковских каналов. Избрав такую тактику, он следовал китайской практике избегания режима санкций за счет использования альтернативных путей или создания альтернативных, не подверженных санкциям институтов. Например, для покупки иранской нефти, когда санкции были еще в силе, Китай создал Банк Куньлуня, дабы через него проводить платежи.
Китайский опыт обхода ранее наложенных санкций поможет Пекину провалить новую кампанию президента США Дональда Трампа по изоляции Ирана в стремлении заставить его пойти на новые уступки в ракетно-ядерной программе, а также отказаться от той роли, которую Исламская республика пытается играть на Ближнем Востоке. Трамп вышел из соглашения 2015 г. и снова ввел карательные экономические санкции против Тегерана.
Официальный представитель МИД Китая Гэн Шуан сказал в ответ на заявление Трампа, что КНР привержена соглашению и будет «поддерживать связь со всеми сторонами, продолжая в полной мере защищать и исполнять достигнутое соглашение». Вероятная готовность Китая обойти санкции США – один из факторов, которые повлияют на решение Ирана, придерживаться условий сделки или нет. Решение Ирана зависит от готовности и способности других подписантов – Британии, Франции, Германии и России – поддержать США в этом вопросе.
Опыт КНР по обходу санкций мог бы пригодиться, поскольку Европа, которая, подобно Китаю, не согласилась с Трампом и обещала игнорировать санкции, взвешивает: как подкрепить слова делами и попытаться оградить европейские компании от возможных карательных действий со стороны Вашингтона. Одна из возможностей – использовать альтернативные китайские финансовые сети.
Тем не менее, на этот раз, отвержение санкций США и их нарушение может оказаться как для Китая, так и для других подписантов более сложным и заковыристым делом. В прошлом Китай и другие участники сделки действовали заодно и были нацелены на то, чтобы вынудить Иран согласиться с ограничениями своей ядерной программы, пусть даже они порой и обходили режим санкций. Сегодня Китай и другие подписанты столкнулись с повторным наложением санкций на Иран Соединенными Штатами в гораздо более конфронтационной обстановке, в которой главный подтекст решения Трампа, а также позиция Саудовской Аравии и Израиля – следствие политики, главная цель которой – добиться смены режима в Тегеране.
Саудовская Аравия, а также Объединенные Арабские Эмираты продемонстрировали в ходе 11-месячного экономического и дипломатического бойкота Катара, что они готовы спокойно давить на те страны, которые их не поддерживают. Мало причин сомневаться, что они сделают то же самое и по ходу конфронтации с Ираном, особенно если учесть, что саудовский кронпринц Мохаммед бен Салман называет спор с Катаром «тривиальным» в сравнении с экзистенциальным противостоянием Королевства с Ираном.
Саудовская Аравия продемонстрировала возросшую решимость, вынудив крупные многонациональные финансовые организации занять определенную позицию в отношении размолвки, что произошла в Персидском заливе. В ответ на давление со стороны саудовцев компании JP Morgan и HSBC в прошлом месяце отказались от участия в сделке по покупке государственных облигаций Катара на сумму 12 млрд долларов. Еще раньше пятый по величине кредитор Катара, Банк Дохи, был вынужден сократить размер полученного им в декабре 2015 г. двухгодичного банковского кредита с 575 миллионов до 400 млн долл., когда попытался продлить его на год, потому что банки Китая, Гонконга и Японии предпочли не участвовать в этом.
При крайних обстоятельствах скоординированные усилия Китая оставаться глухим к многочисленным конфликтам на Ближнем Востоке могут быть серьезно скомпрометированы, если ему придется занять одну из сторон в конфликте между Ираном – страной, с которой у Китая есть много общего, как ему кажется, и которой он в прошлом помогал развивать ракетные и ядерные программы – и Саудовской Аравией, недавно обретенным другом, который экономически важен для КНР.
Конечно, решительный настрой саудовцев не означает, что Королевство не будет действовать аккуратно, стремясь наказать Китай и другие страны за их потенциальный отказ поддержать Трампа в его конфронтации с Ираном. Саудовская Аравия отчаянно нуждается в зарубежных инвестициях для реализации плана развития до 2030 года Принца Мохаммеда. Это далеко идущий план социально-экономических реформ, нацеленный на диверсификацию консервативного общества Королевства, его зависимой от нефти экономики, и превращение страны в государство XXI века на основе знания и информации.  
Более того, Китай – один из главных рынков экспорта нефти для Саудовской Аравии. Хотя саудовская армия по-прежнему закупает вооружения в США и Европе, в такое время, когда военное столкновение с Ираном не находится за гранью возможного, саудовцы могут закупить в Китае вооружения, которые Соединенные Штаты пока не желают им продавать. В то время как американцы не желают делиться самой передовой технологией в области БПЛА, Китай в прошлом году согласился открыть в Саудовской Аравии свое первое оборонное производственное предприятие за рубежом. Госкомпания Китая «Аэрокосмическая научно-техническая корпорация» (АНТК) будет производить в Саудовской Аравии свой беспилотник серии СН-4 или «Радуга», а также родственное оборудование. СН-4 сопоставим с ударным БЛА Соединенных Штатов MQ-9 Reaper.
Однако ставки в битве по спасению иранской ядерной сделки после решения Трампа выходят далеко за рамки убеждения, что ядерная сделка выполняет свое предназначение, урезонивая Иран с его потенциальными ядерными амбициями и экономическими возможностями. Используя накопленный опыт и оберегая ядерную сделку с Ираном, Китай, совместно с Россией и Европой, нанес бы удар по Соединенным Штатам, подорвав кредит доверия к ним и восприятие мощи США. Это было бы тяжелейшим ударом по Америке с тех пор, как Трамп вступил в должность президента в январе прошлого года.
Вот что сказал дипломат на Ближнем Востоке: «Успешное противодействие санкциям США, вне всякого сомнения, покажет ограниченные возможности Америки навязывать свою волю. Это может иметь далеко идущие последствия и заставит Саудовскую Аравию и Израиль задуматься, до какой степени они могут и дальше рисковать класть все свои яйца в корзину Вашингтона».

MIL OSI

«Это худшее внешнеполитическое решение из всех, что принимал Трамп»

Source: Global Affairs

США в четверг расширили санкции против Ирана, внеся в черные списки шестерых человек и три компании, связанные с иранским Корпусом стражей исламской революции. При этом до осени, в соответствии с решением президента США Дональда Трампа, должны быть возвращены все санкции против Ирана, которые были заморожены после заключения с ним в 2015 году ядерной сделки. Старший научный сотрудник Brookings Institution (Вашингтон), бывший специальный советник госсекретаря США по вопросам нераспространения оружия массового уничтожения и контроля за вооружениями (при администрации Барака Обамы) Роберт Айнхорн рассказал корреспонденту “Ъ” Елене Черненко, с чем связана жесткая позиция Дональда Трампа по Ирану и сможет ли он добиться от Тегерана новой, «улучшенной» сделки по ядерной программе.
— Сразу несколько европейских политиков и СМИ назвали объявленный выход США из иранской ядерной сделки худшим внешнеполитическим решением Дональда Трампа. Вы согласны с такой оценкой?
— Да, вполне. Это действительно худшее внешнеполитическое решение из всех, что он пока принимал. У этого шага будут серьезные долгосрочные последствия — для отношений США с миром, для репутации США и, конечно, для иранской ядерной программы. Теперь Иран, если он того захочет, имеет право активизировать свою программу обогащения и при этом отказаться от многих механизмов контроля и верификации, введенных в рамках Совместного всеобъемлющего плана действий (СВПД). Решение о выходе США из иранской сделки негативно скажется и на трансатлантических отношениях, в том числе потому, что американские власти будут угрожать европейским компаниям, сотрудничающим с Ираном, вторичными санкциями. И не только европейским.
А главное, что у администрации нет понимания, что может прийти на смену СВПД. Нет никакого плана «Б».
— А почему Дональд Трамп, собственно, так ополчился на Иран и ядерную сделку?
— Думаю, что в значительной мере решение о выходе США из СВПД объясняется тем, что Трамп обещал разорвать эту сделку еще во время своей предвыборной кампании. А в чем ему не отказать, так это в том, что он старается последовательно выполнять все свои предвыборные обещания. И не менее последователен он в сведении на нет ключевых достижений своего предшественника — Барака Обамы. Полагаю, что именно эти два фактора сыграли роль в случае с иранской сделкой.
Не думаю, что Трамп лично глубоко вникал в детали СВПД. Он неоднократно называл это соглашение «плохим», но готов поспорить: если вы его попросите подробно объяснить свое решение, он вам ответит набором уже высказанных им самим штампов. И уж точно не сможет дать детальный ответ, зачем он собирается заменить СВПД.
— Убедить Дональда Трампа не выходить из СВПД пытались лидеры Великобритании, Франции и Германии, но он их слушать не стал. Как вы считаете, почему?
— Европейцы приложили серьезные усилия к тому, чтобы повлиять на Дональда Трампа, и мне кажется, они весьма близко подошли к тому, чтобы достичь каких-то результатов. Но в итоге и им не удалось предотвратить выход США из сделки. Думаю, что причиной тому стал именно тот факт, что решение об отказе от СВПД мотивировано политически, а не субстантивно.
— Иран объявил, что готов продолжить сотрудничество с оставшимися странами—участницами СВПД. Это поможет сохранить сделку?
— Иранцы не сказали, что продолжат полностью придерживаться условий СВПД. Они дали понять, что готовы проводить консультации с остальными участниками сделки с тем, чтобы понять, насколько соблюдение требований СВПД продолжит гарантировать им экономические выгоды. Но это означает, что если европейцы не смогут продолжить экономическое сотрудничество с Ираном, Тегеран сочтет себя вправе отказаться от наложенных на него в рамках СВПД ограничений.
— Новый посол США в Германии Ричард Гренелл уже потребовал от немецких предпринимателей «немедленно» свернуть бизнес с Ираном.
— Власти стран ЕС будут пытаться убедить европейский бизнес не покидать Иран. Возможно, они даже постараются склонить предпринимателей к укреплению контактов с Ираном. Для этих целей европейским компаниям могут быть выделены дополнительные госкредиты. Но возможности европейских правительств тут очень ограничены, не они принимают решения о бизнес-процессах в частных компаниях. Под угрозой вторичных санкций со стороны США многие европейские компании предпочтут уйти из Ирана и не иметь с ним никаких дел — не торговать с Ираном и не инвестировать в эту страну. С Ираном иностранным компаниям и без того весьма непросто вести дела, а если к существующим сложностям — непрозрачным правилам, коррупции, плохому менеджменту и так далее — добавится риск быть отрезанным от американского рынка и финансовой системы США, то никакие увещевания европейских политиков на предпринимателей не подействуют.
— А власти стран ЕС могут предпринять какие-то шаги по защите своих компаний от американских санкций?
— Сейчас они, как я понимаю, как раз занимаются этим вопросом, рассматривая ряд опций. Но полагаю, что в итоге гарантировать крупному европейскому бизнесу реальную защиту от американских санкций власти не смогут. Может быть, небольшие и средние европейские компании, у которых совсем нет связей с США, решат, что им не о чем беспокоиться, и продолжат сотрудничать с Ираном. Но это не касается крупных игроков. Они не станут рисковать.
В итоге Иран увидит, что СВПД перестает приносить ему экономическую выгоду, и я не удивлюсь, если иранские власти сочтут себя более не связанными наложенными на них в рамках этой сделки ограничениями.
— Дональд Трамп объявил, что будет добиваться заключения нового «улучшенного» соглашения с Ираном. Это реалистично?
— Не думаю. Администрация США заверила, что готова к новым консультациям. Но я не представляю, как можно в нынешних условиях добиться «улучшенной» сделки. Не в ближайшее время. В отличие от ситуации, предшествовавшей заключению СВПД, сейчас США не смогут мобилизовать достаточное количество стран на то, чтобы оказать существенное давление на Иран. При этом администрация США настаивает на том, чтобы в новую сделку вошли, в частности, пункты о баллистической ракетной программе Ирана и его региональной активности. Но как достичь более содержательного соглашения при меньшем давлении? Это нереально. Тем не менее в Белом доме настаивают именно на этом.
— Считаете ли вы, что решение о выходе США из СВПД направлено, в том числе, на смену иранского режима?
— Полагаю, что в администрации Трампа нет единства в вопросе о конечной цели объявленного решения. Для некоторых, и прежде всего для самого президента, целью действительно может являться заключение новой, «улучшенной» сделки. Но другие, не афишируя это, вполне могут преследовать цель свергнуть иранский режим. Мне трудно оценить, насколько влиятельна вторая группа, но публично администрация, конечно, будет говорить, что ее действия направлены на изменение политики режима, а не на смену самого режима.
— Насколько решение о выходе из иранской ядерной сделки затруднит Дональду Трампу достижение договоренностей с Северной Кореей?
— Тут есть разные точки зрения. Многие эксперты говорят, что лидер КНДР Ким Чен Ын будет менее мотивирован о чем-то договариваться с США, которые только вышли из схожей сделки с Ираном. Представители администрации США, наоборот, говорят, что Белый дом усилил свою переговорную позицию, продемонстрировав, что не согласится на плохую сделку. Мне кажется, что обе стороны преувеличивают: не думаю, что, принимая решение о возможной сделке с США, Ким Чен Ын будет прежде всего оглядываться на иранский пример.
Коммерсантъ

MIL OSI

Не только ракеты – чем КНДР приветствует Трампа

Source: Global Affairs

Встреча лидера КНДР Ким Чен Ына и президента США Дональда Трампа назначена на 12 июня. В преддверии этой встречи мы публикуем выдержки из книги Дэниела Тюдора и Джеймса Пирсона «Северная Корея конфиденциально: черный рынок, мода, лагеря, диссиденты и перебежчики», которая готовится к выходу в издательстве ЭКСМО в начале июля. Эта книга подробно рассказывает о жизни и политике в КНДР, которую многие воспринимают как страну, о которой неизвестно ничего, и в которой, соответственно, возможно все. Перевод книги для российского читателя выполнил редактор журнала «Россия в глобальной политике» Александр Соловьев, а редактором ее стал один из самых авторитетных специалистов по Корее — Андрей Ланьков.
Выдержки из книги печатаются с разрешения издательства ЭКСМО.
Неравенство
Те, кто бывает в Пхеньяне регулярно, отмечают, что город переживает своего рода бум, и те, у кого есть деньги, сейчас тратят их открыто. Несколько лет назад обеспеченные люди скрывали свое материальное благополучие и вели себя тихо и незаметно — сегодня же кичиться своим богатством и швыряться деньгами вовсе не предосудительно. Смартфоны и швейцарские часы, дизайнерские сумочки и дорогой кофе — все, что раньше было привилегией исключительно элитной верхушки, теперь стало доступным и среднему классу. Но — отнюдь не всем, и более всего это заметно в Пхеньяне, где жители волей-неволей подмечают, кто может позволить себе такие забавы, а кто — нет.
Несмотря на то, что центральное правительство фактически является банкротом, правительственные агентства и высшие чиновники заняты в самых разнообразных прибыльных предприятиях. Объем торговли с Китаем, один из многих источников богатства, вырос с ежегодных 500 млн долл. в 2000 году до 6 млрд в 2013-м… Новые здания растут по всему Пхеньяну как грибы после дождя, вместе с новыми ресторанами, магазинами и развлекательными центрами для высших слоев общества и формирующейся когорты предпринимателей. И несмотря на то, что столица Северной Кореи может сравниться лишь с третьеразрядными китайскими городами в плане развития, возможность свободно пойти в (квази)частный ресторан или кафе и заказать там пиццу или зеленый чай латте, а также вид людей, пользующихся iPad’ами, может оказаться сюрпризом для тех, кто считает Северную Корею поголовно нищей, исключительно коммунистической страной.
«Мерседесы», «БМВ» и «Лексусы» импортируются в КНДР не только для членов семьи Кимов. Многие правительственные чиновники имеют такие машины — обычно черного цвета с тонированными стеклами. Машины чиновников высокого ранга легко отличить по номерному знаку, который начинается с цифр «7.21». Однако хватает и богатых пхеньянских бизнесменов (корейцев, ведущих частный бизнес в Китае), которые владеют дорогими иномарками. В столице есть настоящие, «классические» миллионеры, обязанные своим богатством только самим себе. Они могут позволить себе и «Лексус», привезенный из Китая по бешеной цене; говорят даже, что кто-то из предпринимателей создал 10-миллионный бизнес, не имея родственных связей ни с семьей Кимов, ни с каким другим кланом из государственной элиты. Он принадлежит к другой элите — возникающей буржуазно-капиталистической — и просто лучше других играет в новую частно-государственную игру.
Какое политическое значение могут иметь эти социально-экономические процессы? Несмотря на то, что новые бизнес-элиты могут иметь какие-то свои политические взгляды, важно понимать, что их привилегированное положение зависит от расположения к ним государства и их связей в правительственных кругах. Главным (и единственным) бизнес-партнером «нуворишей» Северной Кореи является государство, поэтому лодку они раскачивать не будут. Для серьезных перемен необходим большой, динамичный средний класс.
Но для миллионов северокорейцев, едва сводящих концы с концами, идея ездить на «БМВ» или жить в комплексе Мансудэ превосходит их самые смелые фантазии. В сельской местности крестьяне все еще пашут на быках. Солдаты пробавляются овсяной размазней. Даже в обычных жилых районах Пхеньяна сотни тысяч людей живут в бедности. Условия жизни среднего северокорейца сегодня, вероятно, уступают тем, которые у него в 70-х годах ХХ века. Резонно будет предположить, что возвышение пхеньянских «нуворишей» добавит к страданиям обездоленных масс еще и ощущение собственного унижения.
Члены правящей верхушки Северной Кореи, безусловно, осознают это. Осознают они и потенциально дестабилизирующее влияние, которое капитализм может в долгосрочной перспективе оказать на их способность держать ситуацию под контролем. С другой стороны, они так же прекрасно понимают, что не могут искоренить рынки, поскольку уничтожение частной торговли будет означать полный экономический коллапс и новый голод, что угрожает уже самому существованию государства. В то же время, частно-государственный капитализм позволяет руководству страны поддерживать свои патронажные функции и вознаграждать лояльность в эпоху, когда идеология утратила свое значение.
Разумеется, никто точно не знает, какое экономическое будущее предусматривает режим для Северной Кореи. Кроме того, из-за ярко выраженной групповщины в правящей верхушке КНДР трудно воспринимать северокорейский «режим» как некую организацию, сплоченную общей, единой для всех целью. Но если принять, что единственным объединяющим все фракции стремлением является желание сохранить систему, можно сделать достаточно обоснованное предположение: КНДР будет реформировать экономику и позволит развиваться капитализму темпами настолько низкими, насколько это возможно для того, чтобы не допустить полного коллапса; и будет сопротивляться более динамичным переменам — по той же самой причине.
Это объясняет привлекательность системы «Особых экономических зон» для руководства КНДР. ОЭЗ позволяют генерировать твердую валюту, сохраняя в то же время твердый контроль над остальной страной. Отсюда понятно, почему администрация Ким Чен Ына объявила в ноябре 2013 года, что создаст 14 новых ОЭЗ — это очень большое число для такой маленькой страны. До сих пор существующие ОЭЗ, подобные Особой экономической зоне Расон, не оправдывали ожиданий. Однако это не остановит усилий, нацеленных на добычу твердой валюты в неизменных социально-экономических условиях.
Без признания роли рынка, нынешний северокорейский режим балансирует на тонком канате. Преобразования — как слишком быстрые, так и слишком медленные — могут иметь фатальные последствия для него. Однако соблазняться пророчествами тех «пхеньянологов», которые твердят о скором падении режима, не стоит. КНДР пережила падение Советского Союза, опустошительный голод, деградацию и развал собственной экономической системы. В экономическом смысле Северная Корея — это современный Дикий Запад, но политический контроль — это совсем другая история, особенно в столице. Семья Кимов и ее окружение имеют еще козыри на руках. И комбинация этих козырей — государственного патернализма, пропаганды, страха перед наказанием, известного остаточного уважения к образу Ким Ир Сена, а также привлекательности монархии как общественного института (ибо монархией КНДР по сути и является) — позволяет «династии Ким» оставаться в игре.
Компьютеры
Фраза о том, что Южная Корея стала самой компьютеризированной страной планеты, а Северная Корея остается самой «некомпьютерной», уже набила оскомину. Конечно, лишь считаные северокорейцы пользовались интернетом хотя бы раз в жизни. Те, кто имел такой опыт, скорее всего, принадлежат к элите, но даже они скорее будут пользоваться электронной почтой на Yahoo!, чем своими официальными электронными адресами. (Обычно у организации есть два-три официальных адреса электронной почты — приходящие на них письма проверяет высшее руководство организации. Если вы познакомитесь с кем-то, кто занимает невысокую должность, и решите написать знакомому, ваше письмо, скорее всего, никогда до него не доберется). Учитывая, что власти КНДР считают контроль за информацией ключевым условием сохранения существующего порядка, а южнокорейское телевидение и USB-накопители уже и так подрывают его, посягая на монополию режима, ожидать какого-то существенного прогресса в этом отношении в ближайшем будущем не приходится, несмотря на циркулирующие с начала второго десятилетия XXI века слухи об обратном.
Постепенно растущее меньшинство северокорейцев все же имеет некоторый доступ к компьютерам. И власти, хотя и опасаются интернета, регулярно упоминают компьютеры и планшетные устройства в своей пропаганде, поощряя граждан изучать информационные технологии. В целом нынешнюю ситуацию можно сравнить с той, что сложилась в более богатых странах в 90-х годах ХХ века: несмотря на то, что компьютеры в основном остаются «игрушкой для богатых», в обществе зреет понимание того, что за ними – будущее. И, как и в 90-х, подавляющее большинство этих компьютеров не подключено к сети.
Наиболее популярными среди северных корейцев остаются ноутбуки — в первую очередь среди поклонников иностранной медиа-продукции. Причина в том, что ноутбуки портативны, их легче прятать. На рынке Пупхён (или Ккантхон) и в других подобных местах можно купить китайский ноутбук за 300 долларов (или больше — в зависимости от характеристик). Для среднего северокорейца это огромная сумма. Подержанный ноутбук обойдется дешевле — всего в 150 долларов, что делает такую покупку уже более доступной. По достаточно надежным оценкам, количество ноутбуков в личном владении приближается в КНДР к отметке в 4 миллиона — где-то один на шесть человек. Правда, примерно половина этих компьютеров сосредоточена в Пхеньяне, что несколько меняет картину распределения. Пожалуй, вне столичного региона один ноутбук приходится на каждые 11 человек.
Некоторые компьютеры подключены к внутренним, ведомственным сетям. Эти «закрытые цифровые экосистемы» работают только в пределах КНДР и в своей совокупности представляют собой нечто вроде официального «северокорейского интранета». Хакерская группировка Anonymous как-то объявила о том, что ей удалось проникнуть в одну из таких сетей, но поскольку те не предусматривают никаких выходов в окружающий мир (и в интернет), не совсем понятно, как это им удалось (дельнейшее расследование авторов книги позволило установить, что это заявление международных хакеров было безосновательным). Крупнейшая подобная сеть — Кванмён — предназначена для бесплатного использования. Получить доступ в нее можно в университетах, правительственных учреждениях, а также в частном порядке — тем, у кого есть телефонная сеть и компьютер. Большинство контента сети Кванмён скачивается туда из обычного Интернета и выкладывается в сеть после цензуры. Пользователям сети доступны услуги встроенной электронной почты, текстового чата, библиотеки электронных книг и, естественно, другие северокорейские сайты.
Иностранцы в Пхеньяне сегодня любят поиграть в игру «найди планшет» на улицах города. Для членов элиты китайские планшеты — игрушка и показатель статуса одновременно. Поэтому картинка молодых «пхенхэттенцев», забавляющихся со своим планшетом за чашкой латте в кафе, выглядит уже довольно обыденной. Даже правительство Северной Кореи решило принять участи в инновационной гонке и выпустило свой вариант планшета на платформе Android под названием Самджиён. Вообще-то Самджиён — не северокорейский продукт. Программное обеспечение на основе системы Android установлено на устройство, произведенное китайской компанией Yecon, мощности которой расположены в Свободной экономической зоне Шэньчжэнь.
Особенность северокорейской ситуации заключается в том, что электроника китайского производства (или местной отверточной сборки из китайских компонентов) всегда официально описывается как электроника местного производства. Только небольшое количество специалистов знает, что «северокорейские» планшетники и мобильные телефоны являются в действительности китайскими изделиями, на которые по требованию северокорейских заказчиков нанесена северокорейская маркировка и символика. Подобный подход имеет долгую историю: когда в 1970-е годы в Пхеньян поступили китайские вагоны для только что построенного метрополитена, с них были немедленно удалены все таблички, указывавшие на их иностранное происхождение. Таким же образом сплошь и рядом поступали корейцы тогда и с советской техникой, вызывая этим немалое недовольство советского посольства. Понятно, что подобная политика обусловлена, в первую очередь, пропагандистскими соображениями — Андрей Ланьков.
Планшет Самджиён стоит примерно 200 долларов, и по словам одного источника, сумевшего приобрести Самджиён в Пхеньяне, на него предустановлена версия игры Angry Birds, «читалка», распознающая документы в формате PDF, и несколько электронных книг. Возможности этого планшета сопоставимы с большинством распространенных в мире планшетов — за одним исключением. В Самджиёне не предусмотрено Wi-Fi-соединение. Вообще, функция Wi-Fi представляется в Северной Корее совершенно бесполезной.
Правда, некоторые посольства в Пхеньяне отставляли доступ к своему Wi-Fi-соединению без пароля, что позволяло проходящим мимо посольств выходить в интернет; но власти КНДР запретили подобную практику, угрожая «удалить» все Wi-Fi-оборудование, «оказывающее воздействие» в окрестностях посольств.
Не самая дешевая цена и наличие конкурентного, хотя и «серого» предложения на рынке, доступного для любого северокорейца с деньгами, говорят о том, что Самджиён вряд ли станет хитом продаж. Источники из всех социальных слоев и провинций Северной Кореи сходятся на том, что отечественные продукты считаются там немодными. В фаворе все, что произведено в Японии или в Европе, а товары китайского производства считаются низкокачественными и дешевыми, но все-таки несколько получше тех, что делаются в Северной Корее. Самджиён можно считать просто пропагандистским трюком, предназначенным для демонстрации населению страны (и всему остальному миру) того, что КНДР присоединилась к информационной революции.
Вид пхеньянца с планшетом, конечно, завораживает, но главное внимание все же стоит уделить персональным компьютерам, точнее — персональным компьютерам с USB-портами. Согласно данным опроса 250 перебежчиков из Северной Кореи, проведенного в 2010 году, 16% из них имели доступ к компьютеру. С учетом взрывного распространения телевидения и DVD, имеется достаточно оснований, чтобы предположить, что сейчас эта цифра будет существенно больше. А даже один компьютер может обеспечить доступ практически неограниченного количества людей к иностранным медиа-продуктам с помощью USB-накопителей. Так что «подрывной» потенциал персональных компьютеров поистине безграничен — они представляют реальную угрозу для государственной монополии на распространение информации.
Осуществляемый в последние годы в КНДР перевод всех компьютеров на местный вариант операционной системы Linux с большой вероятностью сделает невозможным использование «неблагонадежных» медиа-файлов. Это показывает, что вера в освободительную (или подрывную) силу цифровых технологий, которые разделяют авторы, может оказаться сильно преувеличенной: при наличии политической воли, минимальной компетенции и небольших средств государство (или иные имеющие власть силы) могут нейтрализовать политический эффект компьютерных технологий, и даже использовать их в целях укрепления существующих порядков — Андрей Ланьков.
Комбинация иностранных медиа с персональными компьютерами имела еще один любопытный (и более невинный) результат. В Южной Корее интернет-кафе (или ПиСи-баны) есть повсюду — они превратились в узлы игровой сети, где молодые люди отчаянно состязаются друг с другом на цифровых ристалищах; северяне, по всей видимости, узнали о существовании этих заведений их южнокорейских телепередач и решили завести у себя такие же. Так что теперь в Северной Корее есть несколько интернет-кафе, в которых нет доступа к интернету, но есть целый парк компьютеров с играми. Однако игрокам приходится там играть в одиночку. Прообразом современного интернета в КНДР остается обмен информацией на USB-носителях из рук в руки.
Как и во многих частях Восточной Азии, самыми популярными играми в КНДР являются Counter Strike — шутер от первого лица, и Winning Eleven, также известная как Pro Evolution — футбольный симулятор.
Хвагё
Северную Корею иногда называют самой этнически гомогенной страной в мире. Это в целом верная оценка, тем не менее, замалчивает тот факт, что в КНДР проживает небольшое количество этнических китайцев (хвагё). Много лет власти Северной Кореи пытались выселить их из страны (хотя и достаточно деликатно, чтобы не раздражать Пекин), действуя вполне в духе радикального этнического национализма, лежащего в основе образа мыслей северокорейского режима. Однако 8 000-10 000 хвагё все еще проживают по разным городам КНДР — от Пхеньяна до северных Синыйджу и Чхонджина. Эти потомки иммигрантов XIX века с китайскими паспортами сегодня оказывают непропорциональное своей численности сильнейшее влияние на северокорейское общество в целом и торговлю в частности, несмотря на свой статус чужаков.
По состоянию на 2018 год число хвагё составляло 5 тысяч человек, причем примерно треть из них фактически проживала в Китае, но сохраняла и регулярно продлевала северокорейский вид на жительство и иные документы, позволяющие с относительной легкостью пересекать границу и заниматься торговлей и бизнесом — Андрей Ланьков.
До того, как Дэн Сяопин начал постепенно открывать Китай окружающему миру, уровень жизни в Северной Корее вызывал зависть у обычных китайцев. Более того, ужасы Культурной революции 1960-х означали, что хвагё, как правило были очень довольны жизнью в КНДР и хотели остаться в этой относительно стабильной и развивавшейся в тот период стране. В самой же Северной Корее хвагё при этом оставались в числе беднейших слоев общества. Их не принимали в Трудовую партию Кореи из-за их национальности, их карьерные перспективы были также ограничены. Старики еще могу припомнить вид китайских нищих-попрошаек на улицах корейских городов.
Но в 1980-х годах судьба хвагё сделала резкий поворот — будучи гражданами КНР, они получили право почти свободно посещать Китай, а также приглашать родственников из Китая к себе в Северную Корею. В то время лишь очень немногие северокорейцы могли покидать страну, что фактически передавало в руки хвагё монополию на частную торговлю с нарождающимся капиталистическим гигантом. Особая роль в торговле с Китаем и превратила их в богатейшую социальную группу в КНДР, хотя формально и не принадлежащую к элите страны. Они везли в Китай северокорейские морепродукты и грибы, возвращаясь оттуда с электроникой и одеждой. Когда на Северную Корею в середине 1990-х обрушился голод, хвагё активно занялись и импортом продуктов питания в КНДР.
Таким образом, пока Северная Корея проходила период тяжелейших невзгод, северокорейские китайцы наслаждались новообретенным богатством и статусом — в этом, как в зеркале отражались кардинальные перемены, происходившие в этих двух странах. И даже в нынешний период развития рыночных отношения в КНДР хвагё сумели сохранить полученное преимущество. Они богаты – гораздо богаче большинства своих северокорейских соседей, у них налажены крепкие и широкие связи с Китаем. Это дает им огромный стартовый гандикап по сравнению с остальными торговцами.
Хвагё — надежный источник товаров и информации, доступ которых в страну власти Северной Кореи как раз очень хотели бы перекрыть. Они тратят огромные силы на то, чтобы к гражданам КНДР не попадали DVD с южнокорейскими, американскими и китайскими фильмами и мелодраматическими сериалами, китайские сотовые телефоны, радиоприемники и телевизоры со свободной настройкой каналов. Ведущие роли играют хвагё и в незаконном вывозе из Северной Кореи предметов старины, добытых в разоряемых «черными археологами» захоронениях и нелегальных раскопах в 1990-х годах. Это необычайно доходный бизнес — местные жители отдают тысячелетней давности вазы корё чхонджа (знаменитый серо-зелено-голубой селадон эпохи Корё) за жалкие 50 долларов. В Сеуле, куда такая ваза попадает транзитом через Китай, она оценивается уже в 5 000 долларов и выше. Эта деятельность вызывает у властей настоящую ярость; «черных археологов» и торговцев нелегальным антиквариатом часто казнят.
Пик контрабанды антиквариата из КНДР пришелся на начала 2000 годов, но потом масштабы этого бизнеса резко сократились – в основном в связи с тем, что все легкообнаруживаемые памятники периода Корё были к тому времени разграблены «черными археологами», и поступление керамики и иного антиквариата на рынок резко снизилось — Андрей Ланьков.
Более того, будучи гражданами другой страны, хвагё не должны присутствовать на пропагандистских собраниях, от них не требуют даже отправлять детей в северокорейские школы (существует несколько школ, где учатся именно дети хвагё). Им разрешено иметь радиоприемники со свободной настройкой и слушать то, что они захотят. Таким образом, хвагё не могут не быть ккэн сарамдыль, а поскольку они могут свободно посещать Китай, они прекрасно понимают, что должны делать власти КНДР, если они хотят поднять уровень жизни граждан Северной Кореи. И эти самые граждане, которые общаются с хвагё, также начинают это понимать.
В некотором смысле, знания о Китае — еще более «подрывная информация», чем знания о Южной Корее. Несмотря на то, что многие северокорейцы уже знают, что южане живут гораздо лучше них, власти все еще могут клеймить Юг, используя стандартные клише про «американских марионеток» и утверждать, что Южная Корея, дескать продала свою душу в обмен на материальное благополучие. Китай, напротив, был соратником КНДР по оружию и имел похожую экономическую систему. Некогда нищие китайцы сегодня добились огромного прогресса, отбросив эту систему, и ведут куда более роскошную жизнь, чем северокорейцы. Это вызывает у них все большее раздражение и все большее недоверие к сказкам о том, что их собственная нищета вызвана природными катаклизмами или суровой геополитической ситуацией, в которой находится их страна. Возможно, именно поэтому власти КНДР, как говорят, ужесточают наблюдение за хвагё и пытаются пресечь их деловую активность.
Рухнет ли Северная Корея?
Обрушение «общественного договора» в КНДР вследствие катастрофического голода середины 1990-х годов побуждает граждан Северной Кореи все чаще игнорировать навязанные государством правила ведения экономики и общественной жизни. Более того, чиновники, призванные обеспечить исполнение этих правил и охрану правопорядка, зачастую демонстрируют ту же степень непослушания законам, что и граждане, вверенные их попечению. Большинство конфликтов с законом в сегодняшней Северной Кореи разрешается с помощью взятки.
Новая «система», сформировавшаяся в КНДР, несправедлива. По сути, в ее основе лежит социальный дарвинизм. Однако в новых условиях у обычного человека хотя бы появляется ощущение, что он может влиять на происходящее и даже имеет шанс заработать на более или менее (все еще «менее», надо признать) приличную жизнь. Эта система укоренилась настолько прочно, что даже власти вынуждены не только считаться с ней, но и приспосабливаться к ее «законам» и принципам — желают они того или нет. В эти рамки укладывается и выплата «рыночных» зарплат работникам государственного сталелитейного комбината, и разрешение фермерам оставлять у себя часть урожая, и дозволение «выкупать» себя из обязательных общественных работ, чтобы заняться собственным бизнесом. Власти чувствуют, что у них нет иного выхода, кроме как следовать этому пути — как нет иного выхода, кроме продвижения в государственной пропаганде тем о наступлении эры нового процветания и потребительства.
При этом государство в КНДР — практически банкрот. Система государственного распределения для большинства граждан страны умерла. От новой катастрофы Северную Корею уберегает только маркетизация, так что государству приходится с ней мириться — хотя бы на том минимальном уровне, который позволяет предотвращать полный его коллапс. Но теперь, когда этот снежный ком рыночных отношений начал разгон, кто знает, где он остановится?
При этом перспектива падения северокорейского режима представляется авторам сомнительной. Множество экспертов и наблюдателей десятилетиями с готовностью предсказывали скорое падение режима в КНДР и объединение двух Корей под управлением Сеула — а жизнь десятилетиями разочаровывала их. Как мы уже говорили, власти КНДР вполне сохраняют политический контроль, а любая попытка на него посягнуть встречает чрезвычайно жесткий и решительный отпор. Более того, формирующийся новый капиталистический класс в целом стремится скорее присоединиться к существующей чиновно-бюрократической элите — устраивая «династические» браки и налаживая деловые связи — чем подорвать ее господство. Бюрократические и партийные элиты сами получают все более широкий доступ к открывающимся перспективным бизнес-возможностям, что только укрепляет их в нежелании «раскачивать лодку».
Даже после такого очевидно дестабилизирующего систему события, как казнь Чан Сон Тхэка, признаков того, что режим находится на грани коллапса, не заметно. Процесс передачи власти к Ким Чен Ыну прошел в целом плавно, пропаганда повсеместно славит и поддерживает его, а коалиция облеченных властью людей вокруг него сохраняет контроль над системой госуправления…
В то же время, более широкое геополитическое окружение, в котором пребывает КНДР, поддерживает на удивление хороший баланс. Несмотря на распространенное представление о том, что «сумасшедший» Пхеньян вот-вот начнет ядерную атаку на Южную Корею или США, у руководства КНДР нет ни причины, ни повода, ни желания пускаться в подобную самоубийственную авантюру. Руководство КНДР может быть каким угодно — но это точно не сборище иррациональных маньяков. Более того, и у США, и у Южной Кореи есть свои серьезнейшие причины никогда не атаковать КНДР первыми, самые важные из которых — северокорейская ракетно-ядерная программа и стремление Китая сохранить статус-кво в регионе. Сегодня Пекин может быть недоволен Пхеньяном, но существование суверенной Северной Кореи соответствует долгосрочным стратегическим интересам Китая. Стоит также отметить, что те, кто утверждает, что санкции способны довести КНДР до грани обрушения, упускают из виду тот факт, что Пхеньян завален роскошными товарами, а экономика страны растет — несмотря на годы запретительных санкций.
Для 2016 года рост ВВП Северной Кореи оценивался южнокорейским Центробанком в 3,9%, а многие из иностранных дипломатов в Пхеньяне полагали, что этот рост — по крайней мере, в привилегированной столице — приближался к 6-7%. В любом случае период правления Ким Чен Ына стал временем экономического роста, решающую роль в котором, как можно предполагать, сыграли рыночные реформы, которые — осторожно и не привлекая особого внимания — Ким Чен Ын проводит с 2012 года — Андрей Ланьков.
Поэтому авторы считают, что наиболее вероятный сценарий для Северной Кореи в кратко- и среднесрочной перспективе предусматривает постепенное открытие страны под управлением существующего режима. Но Северная Корея, этот ориентированный на извлечение прибыли, феодальный, традиционный корейский «социалистический рай» всегда был готов удивить стороннего наблюдателя. Поэтому никто на самом деле не знает, какой будет Северная Корея через 10 или 20 лет. А пока мы, мешая надежду с разочарованием, будем наблюдать за тем, как она меняется.

MIL OSI